Ариф Сапаров «Страницы блокадного дневника»

C множеством людей сводила судьба военного журналиста и писателя Арифа Сапарова в осаждённом Ленинграде.

Жесточайшие испытания выпали на их долю- мучительный голод, холод, бомбёжки, утрата близких людей… Легко было отчаяться и потерять надежду. Но в большинстве своем защитники и жители Ленинграда верили в победу и эта вера вселяла в них силы для продолжения борьбы.

Военному журналисту довелось встречать и явных подонков, например, тех, кто изловчился погреть руки на народной беде, спекулировать или скупать за бесценок художественные сокровища.

Все это противоречивое многообразие человеческих индивидуальностей, переживаний и страстей нашло отражение в блокадных дневниках писателя, которые он вел, даже не надеясь на то, что многие факты и эпизоды смогут быть когда-либо опубликованы. Дневниковые записи стали его диалогом с самим собой. Эти дневники давали возможность не только зафиксировать происходящее, но и самому не сломиться душевно, выжить.

Мы предлагаем публикацию избранных страниц из блокадного дневника военного журналиста и писателя Арифа Сапарова, корреспондента фронтовой газеты «На страже Родины», издававшейся в Ленинграде.

Ариф Сапаров «Как воды рек верны теченью….»

Страницы блокадного дневника ленинградского военного журналиста и писателя.

10 октября 1941 года, пятница

В комнате нас трое. Крайнюю койку у двери занимает Иван Франтишев[1], средняя - принадлежит Саше Решетову[2], нашему редакционному поэту, а в конце комнаты, рядом с окошком, выходящим во двор, мое пристанище.

Письменных столов в комнате всего два, но это никого не огорчает. Саша редко присаживается к столу. По старой привычке он выборматывает свои стихи, шагая из угла в угол.

Совсем еще недавно, едва загудят сирены воздушной тревоги, все мы опрометью бежали в бомбоубежище.

Путь был неудобный. Сперва надо было пробежать по длинному коридору редакции, затем выскочить на лестницу, затем на Невский, оттуда во двор соседнего дома, где помещается наше бомбоубежище. Днем еще ничего, а вот в темноте приходилось изрядно натерпеться, прежде, чем попадешь в заветный подвал. Но удобно или неудобно, все равно бегали.

Теперь уже никто в бомбоубежище не спешит, хотя приказ по штабу остается в силе. Привыкли. Да и номер очередной не хочет ждать отбоя, номер надо делать при любых обстоятельствах.

Кто-то сказал, что вернее всего пристроится под дверной нишей, благо стены в штабном здании толстые, старинные, петербургской кладки. В случае чего, дескать, все обрушится, а ты уцелеешь.

Сегодня первую вечернюю тревогу объявили около десяти вечера. Мы с Франтишевым сидели за столами. Саша, как обычно, похаживал. С минуту мы слушали завывание сирен, потом переглянулись и остались в комнате.

Мне надо дописывать статью в номер. Франтишев вернулся с Невского «пятачка», у него тоже срочный материал. Ну а Саша выхаживает очередную стишину для первой полосы. Лицо у него отсутствующее.

Осенние бомбежки Ленинграда злы и продолжительны. Вдобавок еще артиллерийский обстрел. Встряхивает весь дом, дрожат стены – это бомба. Тоненький свист и одновременно грохот – это фугасный снаряд. Если привык, различить можно.

Тиканье метронома вдруг прерывается заливистым лаем штабных зениток. Противный металлический гул «юнкерса» над головой. Сверлит, сверлит, будто иголку ввинчивает в нерв…

Саша стоит в дверной нише, широко расставив ноги . Лицо у него по-прежнему отсутствующее, а губы шепчут нечто, пока еще бессвязное:

…Дрожат дома – громады,

И жарко облакам…

Четыре тяжелых разрыва. Один за другим, с секундным интервалом. Звенит стекло в оконной раме. И опять металлический гул над головой. Постепенно он слабеет, будто бы удаляется. Похоже, что «юнкерсы» ушли в другой квадрат.

Вернулся к столу. Мне нужно написать о подвиге Михаила Чернобровина, московского комсомольца, двадцатидвухлетнего парня. Мне хочется написать о нем, как о родном брате.

Чернобровин был командиром КВ. Подбили их под Урицком. Десять долгих часов они вели бой с места, дрались до последнего снаряда. Ночью к ним послали увещевателей. Рекомендовали выйти из машины, сдаться, обещали почетный плен. Радист Николай Пантюшонок, тоже комсомолец, резанул по увещевателям пулеметной очередью.

После этого их зажгли. Фашисты, наверно, ждали, что теперь-то танкисты выскочат. Готовились, наверно, мучить их, обожженных, полуослепших. Танкисты пели: «Это есть наш последний и решительный бой…»

Хочу написать о Михаиле Чернобровине и его товарищах хорошо, а слова лезут под руку тусклые, невыразительные. Мешает, как всегда, проклятый газетный цейтнот. Вот если бы не в номер, если бы подумать, походить их угла в угол, как Саша. А Саша все вышагивает за моей спиной, все бормочет:

…Отчизна-мать !

Доступного смятенью

Сама убей в борьбе…

Пауза явно затянулась. Но сигнала отбоя еще не слышно. Тишина после грохота бомбежки кажется неестественной. Над замершим городом сияет луна. Удивительно полнолицая и яркая, черт бы ее побрал с ее колдовским светом! Каких только проклятий не сыплют ленинградцы на это светило влюбленных, как только не обзывают, сидя в своих подвалах! И наводчицей, и по-всякому.

Кажется, у Саши начинает что-то получаться:

На улицах дрожат дома-громады,

И жарко облакам.

Свидетельствуют в гуле канонады

Народам и векам…

Тишина все сгущается, становясь похожей на настоящую тишину. Мерно тикает метроном радиокомитета. Скоро должны дать отбой воздушной тревоги. Состоит он всего из одной музыкальной фразы, но вряд ли придумал бы такую даже сам Шостакович. Ти-ти-ти-ти-та-та! Ти-ти-ти-ти-та-та! Просто гениальная музыка, от которой сразу светлеют лица. Добрый миллион улыбок облегчения.

Тишина. И внезапно на всех нас обваливается страшный грохот. Вздрагивает и мигает свет в лампочке. С треском лопается оконное стекло. От пола, откуда-то из недр земли, ударяет в ноги и ощутимо поднимается до горла тяжелый толчок.

Мы снова ищем спасения под дверной нишей. Хлопают в коридоре двери. Кто-то заспешил в бомбоубежище, решив, хотя и с опозданием, выполнить приказ.

Упало рядом, совсем близко. Быть может, на соседний дом или дом напротив, где парикмахерская.

Стоим, тесно прижавшись друг к другу. Дыхание учащенное. А над головой опять металлический противный гул. Сверлит, сверлит. И опять заливаются наши штабные зенитки.

Как воды рек верны теченью,

Так мы верны тебе.

Это шепчет Саша – бледный, с закрытыми глазами, вцепившись пальцами в каменную кладку стенного выступа. Шепчет самозабвенно, неистово. Стихи сильнее страха.

Проходит еще минут пятнадцать, прежде чем слышим мы, наконец, долгожданный сигнал: « Ти-ти-ти-ти-та-та! Ти-ти-ти-ти-та! Отбой воздушной тревоги! Отбой воздушной тревоги!»

В секретариате редакции уже знают, куда упала бомба. Не рядом и не напротив - в угловой дом по улице Гоголя. Это метрах в ста от нас. Метили, конечно, в штабное здание.

- Полдома срезало, - рассказывает Секретарев, наш фотокорреспондент. – Как бритвой…На третьем этаже пианино висит. Сходите, ребята, это надо увидеть…

Втроем мы спускаемся на Невский. Весь он залит лунным светом, безлюдный, пустой, какой-то сказочно голубоватый. Блестят, как серебряные жилки трамвайные рельсы, а шпиль Адмиралтейства похож на оперную декорацию – слишком красиво, прямо до приторности.

У поворота на улицу Гоголя сгрудились пожарные машины. Еще висит в воздухе едкая кирпичная пыль, не успела развеяться. Пахнет гарью.

Угол дома действительно срезан начисто. На уцелевших стенах видны обои. И пианино стоит на краю среза, чудом не свалившись вниз. Но больше всего запоминается настенная вешалка на четвертом этаже. На вешалке светлое мужское пальто и шляпа. Пальто чуть-чуть покачивается.

Увозят на грузовике пострадавших. Основная масса жильцов дома засыпана в бомбоубежище. Будут откапывать.

- Проходите граждане, проходите! – предлагает милиционер, оттесняя прохожих.

Постояв на углу еще немного, мы молча возвращаемся в свою комнату. Отряды МПВО не любят, когда посторонние вмешиваются в их работу, а нам нужно дописывать материалы в номер.

Над городом сияет бессердечная и равнодушная к людскому горю луна. Хрустит пыль на зубах. Со стороны Дворцовой площади едут машины.

Мы возвращаемся в свою комнату, чтобы продолжить работу. Саша доканчивает стихотворение, я пишу про Михаила Чернобровина, умершего с пением «Интернационала». Франтишев готовит подборку из маленьких заметок героев Невского «пятачка».

Ночью объявляют еще три тревоги…Одну из них, около полуночи, мы выстаиваем в дверной нише. Другую мы просто не слышим, заснув словно убитые на своих узких солдатских койках.

На следующий день в десятом часу утра из типографии привозят очередной номер газеты «На страже Родины». На первой полосе помещена моя статейка про танкистов, ее изрядно сократили. Рядом Сашино стихотворение:

Отчизна-мать!

Доступного смятенью

Сама убей в борьбе.

Как воды рек верны теченью,

Так мы верны тебе.

Примечания

1. Франтишев Иван Моисеевич (1913-1977)

Работал военкором газеты «На страже Родины» в звании старшего политрука.

Принял участие в разведывательной операции 55-й армии, а также в боях за Ивановское и Усть-Ижору. Вместе с передовой танковой группой ворвался в тыл финнам около линии Маннергейма в 1944 году.

Проявил стойкость и мужество, собирая под минометным огнем и бомбежкой материал для своих публикаций.

Награжден орденом Красной Звезды и орденом Великой Отечественной войны 2-й степени.

Автор (совместно с М.П.Стрешинским) документальной повести «Генерал Симоняк» (Л., 1971).

2. Решетов Александр Ефимович (1909-1971)

Ленинградский поэт-фронтовик. В качестве военного корреспондента много раз выезжал на Карельский фронт, в частности, на Кольский полуостров.

Лирика Александра Решетова получила высокую оценку Александра Прокофьева, Николая Тихонова.

Ариф Сапаров «Легенда о медали»

Страницы блокадного дневника ленинградского военного журналиста и писателя.

18 апреля 1942 года

Еще в последние мартовские дни, когда в воздухе явственно запахло оттепелью, а снежные сугробы на Невском стали заметно чернеть, в городе распространился слух.

Говорили, что где-то на Васильевском острове умер от голодного истощения старик художник, и что среди вещей его найден образец замечательной медали, которую будто бы покойный собирался отправить в Кремль, на рассмотрение правительства.

Медаль якобы была выполнена вручную, в одном экземпляре, в честь героических защитников Ленинграда. На лицевой ее стороне, на фоне здания Смольного были выбиты слова: «Я жил в Ленинграде в блокаду».

- Попробуйте отыскать эту медаль, - сказал секретарь редакции.

Искать источник молвы в осажденном городе – дело, разумеется, безнадежное. Медаль мы так и не нашли. Но Наташа Игнатьева раздобыла тщательно выполненный эскиз этой медали.

Предстояло выяснить, кто же автор идеи и самого эскиза. Я обратился в Союз художников. На пополненной новыми произведениями выставке художников блокадного Ленинграда этой медали не было. Вниманием немногочисленных посетителей пользовались картины Владимира Серова[1], Вячеслава Пакулина[2], Давида Загоскина[3]. Особенно живописное полотно Серова «Балтийцы».

- Боюсь, Ариф, что не могу быть тебе полезен, - сказал мне Владимир Александрович Серов. – Возможно, что это работа кого- нибудь из художников Монетного двора.

Пошел и туда. Благо Монетный двор расположен в Петропавловской крепости, прямо по соседству с нашей типографией. Но и там не удалось выяснить что-то определенное.

Секретарь парткома организовал мне встречу со старейшим мастером – знатоком дела.

Это был страшно исхудавший, высокий мужчина в ватнике, который держал в руках длинный список погибших работников. Надев очки, он стал медленно перечитывать его. Называл имена отрывисто, как на воинской перекличке. И о каждом из упомянутых он говорил что-то существенное.

В парткоме было невероятно холодно. Откуда-то сверху, из производственных цехов доносился стук штамповочных машин.

- Ну что же, - сказал секретарь, зябко поёживаясь, - вполне можно сказать, что это сделал кто-то из наших медальеров. – Только вот кто? Взяв в руки эскиз, он добавил:

- Видите ли, надпись на медали уникальна. Только «Я жил в Ленинграде в блокаду». Верные, абсолютно точные слова. И пояснять ничего не нужно. Каждый поймет, что это значит.

Прощаясь со мной, он пообещал с едва заметной улыбкой:

-А медаль такую мы еще отчеканим для ленинградцев. Обязательно отчеканим. Вот увидите.

Примечания

1. Серов Владимир Александрович. (1910-1968)

Замечательный ленинградский живописец и график. Любимый ученик Исаака Бродского.

Возглавлял Ленинградский Союз советских художников (1941-1948). В годы войны участвовал в работе объединения «Боевой карандаш», многократно выезжал на боевые позиции, активно сотрудничал с ленинградскими газетами.

Автор известных всем ленинградцам плакатов «Защитим город Ленина»(1941), «Мы отстояли Ленинград. Мы восстановим его!»(1944).

Впоследствии стал первым секретарем Союза художников России (1960 - 1968), президентом Академии художеств СССР (1962-1968).

До сих пор подвергается несправедливым наветам, хотя в годы блокады именно В.А.Серов поддержал художников разных направлений, таких как Д.Загоскин и В. Пакулин

2. Пакулин Вячеслав Владимирович (1901-1951).

Ленинградский живописец. Испытал воздействие В.Е.Татлина и К.С.Малевича.

В годы блокады Ленинграда стал одним из апостолов духовного сопротивления жителей осажденного города. В невероятно холодную зиму 1941-1942 г.г. создает серию пейзажей, запечатлевших возвышенную красоту обезлюдевшего заиндевевшего города.

Ленинградцы видели его работающим на морозе, нередко под обстрелами и бомбежками. Запечатлен в знаменитом, всемирно известном документальном фильме «Ленинград в борьбе».

В марте 1943 г. вместе с В.А.Серовым выезжал на передовую писать портреты бойцов.

В 1949 г. коллеги-соперники мастера под предлогом раскрутки т.н. «ленинградского дела» - сотрудники художественного фонда ЛОСХ - у него на глазах сожгли лучшие его работы.

Этого удара В.В.Пакулин не смог пережить.

3. Загоскин Давид Ефимович (1910-1942).

Художник-авангардист, обладавший удивительной способностью переводить простые будничные мотивы в план бытийного, философского постижения действительности.

Вместе с А.Пахомовым, А.Самохваловым, В.Конашевичем, В.Пакулиным входил в объединение «Круг художников»

Автор известной картины «8 сентября 1941 года», изображающей вражеский налет на Ленинград.

Скончался от голода в блокадном Ленинграде в 1942 году.

Его работы входят в коллекцию «Сто шедевров Санкт-Петербурга», которая в январе 2014 г. будет представлена на выставке в Турине.

 
Copyright © 2006 — 2013 Татары Санкт-Петербурга и Ленинградской области
info@spbtatarlar.ru

Яндекс.Метрика


zzzz